Шрифт
А А А
Фон
Ц Ц Ц Ц Ц
Изображения
Озвучка выделенного текста
Настройки
Обычная версия
Междубуквенный интервал
Одинарный Полуторный Двойной
Гарнитура
Без засечек С засечками
Встроенные элементы
(видео, карты и т.д.)
Вернуть настройки по умолчанию
Идринское
13 мая, чт
Настройки Обычная версия
Шрифт
А А А
Фон
Ц Ц Ц Ц Ц
Изображения
Междубуквенный интервал
Одинарный Полуторный Двойной
Гарнитура
Без засечек С засечками
Встроенные элементы (видео, карты и т.д.)
Вернуть настройки по умолчанию
Идринское
13 мая, чт

ЧТОБЫ ПАМЯТЬ ЖИЛА

25 октября 2016
1

Моя мама, Кузенко Федосия Семеновна, родилась и выросла здесь, в Идринском, и почти всю жизнь прожила в родном селе. Исключением были годы, когда она, выйдя замуж за лейтенанта, ездила с ним по стране. В Идру они вернулись перед самой войной.

…Светлым лучиком в том предгрозовом небе было рождение третьего сынишки. Леонид, ее первый муж, любил детей и говорил маме, что их у них будет двенадцать. Но роковой июнь перевернул всю жизнь молодых родителей.

Леонида (он был офицером) назначили в военкомат оформлять отправку призывников на фронт. Работы было много. Домой возвращался разбитый, усталый. «Как это тяжело видеть», – с горечью говорил он, рассказывая о стенаниях и воплях провожавших своих близких на войну. Мама вместе с мужем переживала за каждую семью, которая отправляла на фронт своего кормильца, сына, брата.

И вот однажды, слякотным осенним днем, Леонид пришел с работы раньше обычного.
– Все, больше отправлять некого. Пришел и мой черед, – он с грустью посмотрел на маму. А она стояла рядом с ним ни жива ни мертва. Оторопела от этой вести, хотя готовилась к ней с того самого дня, когда началась эта проклятая война. «Как жить дальше? Дети такие крохи. Эдику 4 годика, Юре – 2, а младшему, Валере, только что исполнилось три месяца. Ясли только для детей колхозников, наших туда не возьмут. Как жить дальше?» – эта мысль пронеслась в голове мамы в одно мгновенье. Она предчувствовала, какие тяготы ждут ее здесь, в тылу, пока муж на фронте.

Они собирались молча, боясь посмотреть друг другу в глаза, чтобы не разрыдаться. «Папа собирается в далекую командировку», – так они сказали детям.
Все события того дня мама помнила до мельчайших подробностей.

…Пела, надрываясь грустью, гармошка. Плакали, обнимались люди. Кто-то под эти звуки выводил захмелевшим голосом песню, повторяя одни и те же слова:
Горе горькое по свету шлялося
И нечаянно к нам забрело…
Мама стояла напротив военкомата, около Дома культуры. На руках держала маленького сына в голубом одеяльце. Старшие сыновья держались с двух сторон за ее юбку. Леонид бегал от машины к машине, последний раз выполняя свои обязанности. Каждую свободную минутку подбегал к своей семье, обнимал их, пряча глаза в волосах жены, чтобы не показать навертывающихся слез. Но когда подошла самая последняя минутка, он подбежал к ним уже не скрывая слез. Они плакали обнявшись. Леонид шептал: «Славная моя, береги детей». А ребята, не понимая, что происходит, тоже плакали.

Раздалась команда: «По машинам!» Леонид резко отстранил жену и побежал, оглядываясь. Сквозь слезы мама увидела, как он заскочил в кузов грузовика и помахал им рукой. Больше она ничего не видела и не слышала. Слезы затуманили мир вокруг нее. Сверток с сынишкой выскользнул из рук. Дети затеребили платье и заревели еще громче. Опомнившись, мама подняла ребенка и побрела, не разбирая дороги. Надвигающееся горе и нехорошее предчувствие завладели ее сердцем. Слезы горечи, обиды и ненависти к проклятым фашистам душили, тисками сжимая горло.

– Мама, мы не туда идем, – старший Эдик потянул ее в обратную сторону.
Неуютно и холодно показалось в осиротевшем доме. Дети сразу же уселись у окошка «ждать папу». То и дело задавали вопросы: почему плакали, почему папа уехал, почему не идет домой. Кое-как мама уговорила их поесть и уложила спать.

Сама в ту ночь она так и не уснула. Все думала, как жить дальше. Помощи было ждать неоткуда. Три маминых брата уже были на фронте, отец – в трудармии, а мать с утра до ночи на колхозной работе, на ее руках – тоже двое малолетних детей.

В ту ночь моя мама решила, что теперь она своим детям и мать и отец.
Первую военную зиму перекоротали кое-как. Были еще небольшие запасы дров и сена буренке. Самые трудные мытарства начались со следующей зимы.

В свои 25 лет мама полностью усвоила науку выживания. Не жизни, а именно выживания. Приходилось литовкой косить сено по неудобицам, крапиву на пустыре около дома. Пустырь, заросший ее дебрями, простирался на целый километр до больничной горы. Накошенное сушила и возила домой на тележке. Сердце болело о детях, которые оставались без присмотра.

А дети росли умненькие, послушные, дружные. Да и как им было быть другими, ведь мама с мужем жили в любви и согласии. Дети не представляли себе, что можно кричать друг на друга, а тем более – драться.

Дрова тоже были рядом, на горе. Почти все осиротевшие семьи обогревала гора Крапивиха. Но вскоре высокие березы превратились в уродливых карликов. (Долго потом гора обрастала, чтобы приобрести опять пышную зеленую шевелюру). Теперь за дровами приходилось ходить то за Сыду, то на Телекскую гору. Мама рассказывала об этом со слезами. Заготовленного летом не хватало на всю зиму, приходилось и в лютые морозы возить дрова на санках, чтобы обогреть детей. Сколько раз мама погибала, свалившись в снег от бессилия, и только мысль о детях спасала ее. Она снова поднималась и из последних сил тянула лямку. А внутри звучали слова мужа: «Славная моя, береги детей».

Эвакуированным семья военнослужащих через военкомат колхозы выделяли лошадей. Им привозили дрова, помогали распилить. А маме, как местной жене офицера, только обещали. Каждый раз капитан Ефремов, потупясь, отвечал:
– Слыш-ка, девка, тебе опять нету.

Он был хорошим человеком, оправдывала его мама, добрым, относился к своим работницам по-отечески тепло (мама работала в военкомате). И она в силу своей доброты думала, что, видимо, другим еще хуже.

Как-то раз военком собрал жен офицеров в военкомат, рассказал о трудностях на фронте.

– Мы должны сохранить семьи фронтовиков. Пусть они там знают, что об их семьях здесь заботятся, – закончил Ефремов свою речь.

Тут же на общественных началах был создан совет офицерских жен. Маму избрали заместителем председателя этого совета. Председателем стала бездетная эвакуированная жена офицера-фронтовика Мария Евстафьевна Речкунова. Два раза
в неделю они посещали семьи фронтовиков. Уточняли, кто в чем нуждается, помогали, чем могли. Раздавали гуманитарную помощь, которую получал военкомат.

Очень много чужого горя мама приняла в свое сердце. Переживала, когда не могла ничем помочь.

Долго мама помнила землянку, в которой было окошко в потолке, тускло освещавшее нары, печурку и сколоченный из неструганых досок стол. На нарах лежала больная женщина, почти старуха, а рядом двое худеньких светлоголовых мальчиков в поношенной одежде. До боли сжалось мамино сердце при виде этой картины.

Еще несколько раз она навещала их уже по собственной воле. Приносила им еду, что могла. Потом, подружилась с Натальей (так звали ту женщину) и уговорила ее переселиться к себе. Чем еще она могла помочь этой семье?

Наталья скоро поправилась, повеселела. Привыкли к новой обстановке и ее белоголовые дети. Из старых вещей мужа мама сшила всем обновки. Сколько радости и счастья появилось на лицах этой обездоленной семьи.

И мама с детьми тоже радовались. Наталья была женщиной доброй, отзывчивой. Помогала маме по хозяйству, пока та работала, приглядывала за детьми. Отвечала добром на добро. Они стали жить одной семьей. Делили все поровну, ели, как говорится, из одного котла. Дети были присмотрены, на душе стало спокойнее. Мама могла подрабатывать шитьем. Дети все были сыты и одеты.

Однажды осенью военком вызвал маму к себе.

– Вот что, девка, забирай-ка лошадей на ночь, подкорми их. У тебя ведь корова есть. Отдели лошадкам сенца-то. Завтра себе дровишек привезешь. А это возчики, – он указал на двух мальчиков в стареньких фуфайках с большого плеча. Мальчикам было лет по 14. Они стояли у порога ефремовского кабинета, уставшие, с ввалившимися, потухшими глазами, словно изработанные старички, равнодушные ко всему на свете. И ждали. Они проделали длинный путь из Салбы до Идры. Им хотелось поесть и отдохнуть.

Военком выделил им для ночлега пустую комнату, в которой не было даже стульев, чтобы скоротать ночь. Мама представила, как эти ребятишки будут мерзнуть на голом полу, прижавшись друг к другу, а утром голодные поедут в лес.

– В тесноте – не в обиде, – одобрила маму Наталья, когда та привела мальчиков домой. Их накормили, уложили на теплую печь. Лошадок определили в стайку, отделив от Зорьки длинной жердью.

Утром, проснувшись, все так и ахнули. Было все кругом бело. За ночь навалило снегу по колено. Ни о какой поездке на телеге в лес за дровами не могло быть и речи. А снег все шел и шел. Крепчал и мороз.

Возчики уезжали домой довольные. Наталья тогда невесело пошутила: «А лошадки-то словно с курорта возвращаются». И с тоской посмотрела на похудевшую копешку крапивы. Голодные колхозные лошадки старались над ее истреблением всю ночь.

Больше моя мама не просила ни у кого никакой помощи. Этот грустный курьезный случай подсказал ей, что надеяться надо только на себя, на свои силы. Всю работу: и мужскую и женскую – выполняла сама, посильно помогали дети и больная Наталья. Так жили все деревенские женщины того военного лихолетья. Тащили свой житейский воз, изнемогая от слез, бессилия, обид, утрат и горя.

В то время не было чужого несчастья. Каждую похоронку оплакивали всем миром, стараясь помочь друг другу, кто чем мог, или хотя бы словами поддержки.

Однажды и маме принесли конверт, в котором говорилось, что ее муж Леонид Павлович Кузенко «не вернулся из боя за город Сталинград». Как она пережила это известие, знает один Бог да подушка – немая свидетельница безысходного горя. Еще труднее было от того, что приходилось скрывать слезы от детей. Ведь их папа «был в далекой командировке».

Еще долго, каждый день, они садились около окошка «ждать папу». Это была их любимая детская игра – ждать папу. Они смотрели на дорогу, а мама убегала в баню, где давала волю своему чувству.

Выплакавшись, надевала счастливую маску и возвращалась к детям.
С ними мама снова обретала надежду на возвращение любимого. Ей снова казалось, что извещение в том злополучном конверте – это всего лишь дурной сон. Разве мог Леонид оставить ее и детей и сгинуть. Они же его так любят. Но время шло, вестей с фронта так и не было.

Наконец кончилась война, но для мамы она еще долго продолжалась. Мама ждала отца своих детей. Внушала надежду им и себе, что папа вернется, и малютки ждали, часто сидя у окошка и глядя на дорогу. Теперь по ней время от времени проходили мужчины в военной форме. Мальчишки каждый раз, когда видели человека в шинели, кидались к двери: «Папа идет!» Здесь уж мама не могла скрыть слез.

Плакали вместе, и мама рассказала детям всю правду.
В 1949 году в жизни моей мамы появился мой папа, Семен Федорович Рябоволов. Дети очень обрадовались. И он, уставший от войны и неудавшейся жизни, полюбил маминых детей. Это они захотели «взять дядю Сему в папки». И мама, ради своих крошек, согласилась, а папа тогда сказал: «Если я остался живой из такой войны, обязан растить детей погибшего товарища».

Папа был добрый, открытый и трудолюбивый. А как он любил маму! Если бы только она могла его так же любить? Но мама была всю жизнь только благодарна этому человеку за его доброту и любовь к детям. Они все получили высшее образование и стали достойными людьми. Мама часто говорила: «Если бы ни Семен, разве бы я смогла выучить детей. Он трудился не покладая рук».

Только то, послевоенное, поколение людей могло работать, отдавая себя полностью людям, стране. Помню одну морозную ночь, когда папа, загнав после рейса свою полуторку в ограду (гаража на производстве не было) и лежа под ней на тулупе, голыми пальцами устранял повреждение, а утром – снова рабочий день, снова в рейс по бездорожью, в неотапливаемой кабине. И никаких тебе отгулов и денежных поощрений, кроме благодарности и уважения. Дома тоже все хозяйство лежало на папиных плечах, все постройки всегда были в порядке, ограда блистала чистотой, деревья давали урожай. Сенокос – отдельная история. Скажу только, что папа один накашивал и убирал сено на корову и теленка.

По характеру мой папа был горячий, взрывной: сказывалась фронтовая контузия. Обостренное чувство справедливости не раз бросало его с кулаками на обидчика любого, знакомого или незнакомого человека. Он мог открыто критиковать кого бы то ни было. За что иногда наказывался начальством в погонах. В своих выражениях папа не стеснялся – любил крепкое словцо рабочего человека.

Но дома, в семье, это был любящий, уступчивый человек. Он очень гордился мамой. Приведя в дом очередного гостя, с нежностью в голосе говорил: «Вот, это моя жинка, моя королева и красавица», а мама застенчиво улыбалась, с укоризной качала головой.

Давно это было. Ушло в прошлое поколение людей доброты, неимоверной щедрости. Хотя сами они в тяжелые послевоенные годы жили бедно. Не имели хором, какие сейчас заполонили нашу Идру. Все двери и ворота были открыты круглые сутки, и не было никаких страшных происшествий.

Но Идра остается Идрой. Здесь по-прежнему, вдали от далеких городов, живет в основном добрый, трудолюбивый народ. Преображаются, украшаются дома и улицы. Я от всей души хочу, чтобы в моей Идре у людей за высокими заборами из сайдинга не черствели души, чтобы мирно жили соседи, чтобы было больше достатка во всех семьях и чтобы помнили люди свои корни, своих родных. Пусть долго и счастливо живет моя Идра.

"Идринский вестник" Редакция газеты