12+

Сайт «Идринский вестник». ЭЛ № ФС 77-69496 от 25.04.2017 г.

Главная / Статьи / КАПЕЛЬКИ ЖИЗНИ
14.11.2017 13:03
  • 3

Категории:

В печати не опубликовано!

КАПЕЛЬКИ ЖИЗНИ

ДУМЫ

Анне Васильевне в этом году стукнуло восемьдесят. Раньше была крепкая, жилистая, семь нош на себе вытянет. А сейчас? Руки-ноги трясутся, кажется, дунь — улетит, как легкое птичье перышко.

Сидит старая возле окна, глядит на длинный серый забор и вспоминает прошлое.

Только это и осталось старушке.

Сегодня вот что вспомнилось.

Когда ее сын и дочь были маленькие, рассердилась на них за что-то Анна Васильевна и выругалась.

Грязно так выругалась. Потом глянула на растерянные лица детей и покраснела до корней волос. Вот дура, какой пример детям подает, дурной-то пример заразителен.

– Дети, нехорошие слова никогда не говорите. У меня, глупой, они нечаянно вырвались, – сказала Анна Васильевна и, чтобы дети не повторили вырвавшееся ругательство, рассказала им слышанную еше от своей бабушки легенду.

Выругалась вот так же одна женщина. У нее тоже двое ребят было.

А ночью разбудили ее чьи-то тяжелые шаги, спускавшиеся с сеновала. Мать хорошо помнила, что дверь в комнату закрыла на крюк. Но она тихонечко, со скрипом раскрылась – чья-то сильная рука разогнула железяку.

Зашли два высоких мужика. Женщина различила в темноте их силуэты. Они приблизились к кровати. Мать сумела сдержать крик ужаса – боялась разбудить детей. По обоим бокам от нее спали сын и дочь. Привстала женщина на постели, одеяло прижала, безумными глазами на пришедших смотрит.

Один мужик говорит:

– Мы пришли за тобой. Ты сегодня грех большой совершила – выругалась. Одевайся, пойдем.

Мать лежит ни жива, ни мертва.

Другой мужик посмотрел пристальнее и говорит:

– Ладно, сегодня не тронем. Хорошо ты сумела лечь – между детьми. В этом твое спасение.

И вышли.

Никогда больше женщина не ругалась. И мужики не приходили.

Рассказала это детям Анна Васильевна. А ночью проснулась, ничего понять не может: рядом с ней дети лежат. Сын справа, дочка слева.

И не спят, глазенками хлопают.

– Не бойся, мама, мы тебя дядям не отдадим.

... От этих воспоминаний слезы бегут по щекам Анны Васильевны.

Не надо ей теперь, чтобы дети ее от беды сторожили.

Вот из дома престарелых бы забрали...

ПИСЬМО

На жизнь у Зинаиды Васильевны свои взгляды. Взгляды для женщины даже жестковатые. Может, в этом играет роль ее профессия – хирург.

В разговоры с людьми она старалась не вступать. Если очень уж нужно, скажет слово-другое и все. Если же кто-то не по ней сделает, тут же порвет с этим человеком отношения, какими бы хорошими они прежде ни были. Отсечет, словно больной, износившийся орган.

Вот и с мужем быстро рассталась, сразу, как появилась между ними трещина. Другая бы попробовала ее заделать, а Зинаида Васильевна развелась, да и дело с концом.

Сейчас она жила одна. К одиночеству привыкла быстро. Очень удобно – куда что сама положит, там и возьмет.

Вот и сегодня. Потребовалась ей старая институтская тетрадь – искать долго не пришлось. Стала Зинаида Васильевна перелистывать и наткнулась на пожелтевший заклеенный конверт. Тонкий совсем, видно, письмо в нем было коротким. Надписан рукой бывшего мужа: «Зиночке».

Зинаида Васильевна поднатужилась и вспомнила, что письмо написал муж Дмитрий в первый год их совместной жизни. В тот день, когда Зинаида Васильевна сильно обиделась на мужа. Так обиделась, что и письмо, которое вручил ей муж перед сном (вручил потому, что Зинаида Васильевна его устных оправданий слушать не хотела), не стала читать. Сунула его со злостью между листами вот этой тетради, да и забыла.

А теперь отложила тетрадь в сторону и вскрыла конверт .

«Моя дорогая женушка, журавушка Зинуля! – писал муж. – Если сможешь, прости меня, дурака, за сегодняшнее: подарка не приготовил в твой день рождения. Я виноват, но пойми ты меня: денег на подарок у меня не было. Утром ходил на базар, думал свою шапку лисью продать, да никто на нее не позарился – лето.

Так и осталась ты, милая, без подарка. Но все же ты не обижайся на меня, потому что я тебя очень люблю. Твой Дмитрий».

Зинаида Васильевна швырнула письмо на край стола. Не изменяя своему порядку, села пить вечерний чай. Но что-то в этот раз не пилось и даже немножко хотелось плакать. Но Зинаида Васильевна не позволила себе расчувствоваться. Быстро подошла к письменному столу и порвала письмо на кусочки.

«Кому нужна твоя облезлая шапка?» – подумала про мужа. Потом залпом допила чай. проталкивая им стоявший в горле комок.

ПАКОСТЬ

С yтpa на улице дождь, а в бревенчатом доме тепло и уютно. Анатолий Нечаев первый раз в этом селе. На ночлег остановился

у знакомого сельчанина. Вечером гость и хозяева – отец с семнадцатилетней дочкой – сидели за самоваром. На столе перед Нечаевым были расставлены разные соленья.

Сидевшая напротив Анатолия дочь хозяина уже несколько раз взглядывала на Толю. Двадцатитрехлетнему парню было приятно ловить на себе ее робкие взгляды.

После ужина хозяин ушел к соседу по каким-то делам.

Выкурив на крыльце сигарету, Нечаев вернулся в дом.

Девушка вытирала на кухне вымытую посуду. Мирно тикали ходики на стене. За окном все лил дождь.

Нечаев не спеша подошел к девушке со спины, взял ее за плечи и повернул к себе. Хотел поцеловать, но девушка испуганно отвернулась. Нечаев не думал сдаваться. Он снова повернул девушку к себе, сильно сжал ладонями ее голову и губами прильнул к ее свежему рту. Отпустив девушку, Нечаев услышал ее тихий плач.

– Чего ты? – удивленно спросил парень.

– Зачем ты? Зачем? – со слезами на глазах шептала девушка. – Ведь меня еще никто не целовал, никто! – и она убежала в комнату.

Нечаев не понял девушку.

Только год спустя он почему-то начал вспоминать тот вечер и краснел за него. Ведь он даже имени девушки не узнал, а целоваться полез.

А она, наверное, до этого случая ночами не спала, мечтала о суженом. И думала о том моменте, когда он – неизвестный, но обязательно любимый — впервые в жизни ее поцелует. При этой мысли у нее, вероятно, замирало сердце. Он поцелует крепко и нежно.

Но на ее пути встретился Нечаев, перечеркнул все мечты, поцеловав насильно. Без любви, без слов, которые ласкают слух и заставляют радостно стучать сердце.

Нечаеву даже хотелось написать письмо девушке, извиниться, но он не знал ни ее имени, ни фамилии.

ДОМА

После каждого приезда в родное село на сердце обязательно появляется новый рубец. Будто от сердца отщипывается кусочек, который остается там, на родине.

Часто ранить себя не хочется, поэтому я все реже и реже приезжаю в село.

В жизни любого человека самое дорогое – детство. Воспоминания о нем всегда приятны. В детстве все мы чисты и красивы, жизнь еще никого не поломала. Бегали по лесам, по лугам, завидовали взрослым, потому что им все позволялось.

Бывая в родном селе, я все пристальнее вглядываюсь в друзей своего детства. Они изменились, как изменился и я сам.

Веселый мальчишка Миша был заводилой во всех наших приключениях. А сейчас замкнутый, боязливый. Словно и не в своем селе живет. Сам ни к кому не ходит и в гости никого не приглашает. Его дом стал убежищем, пещерой, в которой он прятался.

«Как же надо ломать его судьбу, чтобы сделать вот таким?» – думаю я.

Другой, Вася, жадным стал, что только мог, в свои руки греб. К горю и бедам других совершенно безучастен.

Почему он такой?

Конечно, большинство друзей добрыми людьми стали, но добрые, они незаметны. А перемены с Мишей и Васей мучают меня.

Любимые места детства...

В моих воспоминаниях было одно такое, где больше всего любили мы играть. Оно мне часто снилось: высокая раскидистая сосна на краю леса, а под ней – чистейший ручей.

Я нарочно не ходил на это место, бывая в селе. Пусть, думал, сосна и ручеек живут в моей памяти, так-то оно надежней.

Но вот этим летом, возвращаясь из леса, я нечаянно вышел прямехонько на заветное место. Что делать – глаза ведь не закроешь.

Огляделся и опечалился.

Вот сосна. Не такая уж высокая, как в детстве казалась, и какая-то жалкая. Один бок обуглен – кто-то неумело костер жег. Недолго, видать, продержится.

А главное – не было ручья. Веселого, журчащего. Исчез ручеек с прозрачной водой. То ли сам по себе высох, то ли люди помогли, осушили его источник – болото.

Долго стоял я, слушая удары сердца. Понимал: без воспоминаний чистого детства труднее мне будет жить.

ЛЕКАРСТВО

Однажды достал я хорошее лекарство. Хвалили его на все лады: натрешь, мол, поясницу, радикулит как рукой снимет. Радикулитом я тогда мучился.

Повертел тюбик с иностранным названием, вечером натерла мне жена поясницу, и впрямь полегчало... Хорошее, просто чудное лекарство. Только не стал я им пользоваться. Про мать вспомнил.

Я через недельку-другую встану на ноги, а мама уже годами поясницей мается. Отдал лекарство ей.

Через некоторое время спрашиваю у нее, помогло ли мое лекарство. Мать помолчала, а потом виновато мне отвечает:

– Я его, сынок, дедушке отдала. Сам знаешь, как у него к непогоде суставы ломит. Пусть ему полегчает.

День или два прошло с этого разговора. Приходит ко мне дедушка и подает мне... мое же лекарство.

– На, Василий. Твоя мать где-то достала, ценное, говорит. У тебя, слышал, поясница болит. Мне-то ведь уж что от него... А тебе жить да жить. Возьми, может, действительно поможет.

ОТДЫХ

Каждый вечер около нашего дома собираются на завалинке мужики. И сегодня пришли.

Лето еще не кончилось, остались его последние деньки. Воздух уже прохладный. Безоблачное небо не удерживает тепло, скопившееся за день, оно улетает куда-то к звездам.

Сидят мужики, покуривают. У всех позади отпуск. Развоспоминались люди, кто как отдыхал.

– На юге был, – хвалится молодой Коля. – На юге хорошо! Проснешься, покушаешь и – к морю. Вода теплая, тело ласкает. А женщины! Каких только нет на пляже! На целый год насмотрелся.

– А мы с женой по Волге путешествовали, – начал Владимир Тимофеевич. — Все города своими глазами видел. Красота! На будущий год решили в Европу махнуть. Там, говорят, культура высокая.

– А я в родном селе был, – сказал Михаил, – у матери. Крышу починил, обновил фундамент. Сейчас легко на сердце. Давно так хорошо не отдыхал.

Все замолчали. С лиц исчезли улыбки. Каждый задумался о своем.

КОМАРЫ

В начале июня земля и вода оживают. Села греют на солнце промерзшие за долгую зиму дома. Воздух теплый. Особенно хорошо вечерами. Сидишь на крылечке и смотришь, как возле сложенных штабелем бревен, тучами вьются комары. Они еще молоденькие, не злые. Никого не кусают.

Но вот один комар беззвучно сел на руку. Посидел, примерился и вонзил в кожу хоботок. Хоть больно, но терплю. А на сердце даже радостно: коли уж начали кусаться комары, значит, настоящее лето подошло.

Тянутся дни. И вот уж комаров целые полчища. Кусают так, что спасу нет. Ворчат на них люди – совсем извели, скорей бы от вас избавиться.

И не думаем мы о том, что если исчезнут комары, закатится и красное лето.

БАНКЕТ

В городе готовились к большому мероприятию. Михаила Семеновича выбрали в оргкомитет. Он никогда не был ни большим чиновником, не бывал в апартаментах, где обосновались крупные руководители. Он был простым работягой. Зачем выбрали в оргкомитет — он не знал. Может, нужен был им представитель рабочего класса. Для отвода глаз. Михаил Семенович не отказался, добросовестно ходил на заседания. Хотя быстро догадался, что от него толку никакого. Сидел на их толковищах, иногда согласно кивал головой. Если, конечно, спрашивали его мнение. Сам ничего не предлагал, не советовал.

Мероприятие, с божьей помощью, прошло нормально. А вечером Михаила Семеновича пригласили на банкет. Он не отказался, хотя толком не знал, с чем этот банкет едят. И вместе с другими приглашенными пришел в ресторан. Разделся, вошел в довольно большой зал. И замер. Длинный стол посередине, а на нем чего только не было! Если сейчас спросят, что там было, не вспомнит всего – незнакомые, никогда прежде не пробованные кушанья! Только вот стульев не было. Стоя расположились вокруг стола. «Боже мой. Водки и вина сколько!» – подумал Михаил Семенович.

Разлили, чокнулись, выпили. Хотел Михаил Семенович ложкой зацепить что-то вкусное на вид, красиво разложенное на блюде, похоже, рыбное, но вдруг сердце защемило. В голове промелькнула мысль: «Вот бы этим сына, Ваньку, угостить или жену, Анну! – ложка повисла над тарелкой. – Они же никогда такую вкуснятину не пробовали. И вот ту рыбу – тоже. А вот там что-то мясное, и вон там... »

Между тем, налили по второй, выпили. Михаил Семенович снова попытался закусить. И опять ложка повисла над тарелкой. Водка ударила в голову, и почему-то Михаил Семенович рассердился: «Если жена и сын эту еду не ели, то и я не буду. К черту все это! Без этого барского корма жили и дальше жить будем!»

Снова выпили. Михаил Семенович осмелел и принялся разглядывать стоящих за столом. Вон там самый главный начальник. Тоже не ест. И пьет мало. Эта еда ему не в диковинку. Конечно, можно выделываться. А пить наравне со всеми должность не позволяет. Михаил Семенович не стал дожидаться, когда нальют. Сам плеснул себе. И не на доньшко. Выпил. Вот, мол, как надо. Продолжил свои наблюдения, заметил, что трое мужчин с умными лицами в сторонке расположились. Видно, им нельзя со всеми вместе.

Михаил Семенович захмелел. Ни на кого не обращая внимания, снова себе налил. Потом снова, после этого еще. Ни разу не закусив, он быстро опьянел. И не заметил, как ноги унесли его от стола к стоящему в углу креслу. Сел и вскоре уснул. Остальные, негромко переговариваясь, пили и ели. На Михаила Семеновича внимания никто, вроде бы, не обращал. Деликатные...

Михаил Семенович, конечно, не помнит, как все разошлись. Только те трое мужчин, которые в сторонке стояли, остались. Они вытащили откуда-то большие сумки. Затарили в них оставшуюся на столе еду, початые бутылки закупоривали и тоже – в сумки.

– Зачем этого-то пригласили? – кивнув на Михаила Семеновича, проворчал один. – В стельку на дармовщину напился!

– Как же не пригласить? Гегемон как-никак... Пусть нажрался, зато потом никто не скажет, что рабочим классом пренебрегают, – возразил второй.

– Так, так, – согласился со вторым третий. – Мы работяг не сторонимся, мы их уважаем.

После того, как со стола была убрана вся еда и выпивка, они вынесли тяжелые сумки, погрузили в стоящую возле ресторана машину. Потом, как ребенка, ласково взяли Михаила Семеновича, вынесли из ресторана и в той же машине отвезли домой.

СТАТЬЯ

Было это в те годы, которые сейчас застоем величают. Работника районной газеты Габова послали в командировку. Собрать материал для статьи о том, как на селе претворяется в жизнь очередное постановление партии. Оно не последний раз призывало к всеобщей борьбе с пьянством. И надо же случиться, что Габова отправили

в его родное село.

Приехав, он привычно зашел в сельсовет. Потом долго протирал штаны в конторе совхоза – выспрашивал цифры и фамилии тех, кто увлекается спиртным, прогуливает. Все, как положено, как учили...

Под вечер отправился Габов обратно, в райцентр. Заглянул в магазин, купил бутылку с белым нагрудником. До прихода жены почти уговорил ее, на донышке водки осталось. И вдруг ему невыносимо захотелось сесть за статью. Перед глазами совершенно ясно стояли лица тех беспутных, о которых в совхозе говорили, что изо дня в день наступают на пробку. Габов вспомнил их жизнь, их тяжелый деревенский труд, голодное детство. И такая жалость вдруг защемила сердце! Захотелось оберечь их от пьянства. Написать что-то такое, предостерегающее, сильное, энергичное. Но самое смешное, захотелось обратиться к ним как можно мягче, душевнее.

Габов выпил остаток водки и сел за чистый лист бумаги. Ручка двигалась быстрей мыслей. «Дмитрий Филипьевич, что с тобой стряслось? – писал он. – Помнишь, как мы с тобой росли? Почему же ты сейчас, друг хороший, так часто выпиваешь? Нельзя же так! Совсем скатишься. Что ты этим хочешь доказать? Ну выпьешь, ну легче станет. Но ведь потом тебя же ругать будут, унижать, за человека уже не считают. Хотя знаю, трезвый ты за четверых работаешь».

Окончание на 11 стр.

Таким же примерно образом Габов обратился к некоторым другим односельчанам. Искал не обидные, а сердечные слова. Закончил писать, прочитал и даже сам растрогался. Так обидно стало за односельчан, которые, как в яме, крутятся, грязь деревенскую месят, жизни нормальной не видят. «Ничего статейка получилась, предложу завтра в газету», – подумал Габов и лег спать.

Наутро Габов пришел, как всегда, на работу, вынул вчерашнюю писанину и скривился. Не дойдя даже до середины, быстро порвал ее. Потом положил перед собой чистые листы и, вдохновенно выводя буквы, начал писать: «Наша родная партия обратилась ко всему советскому народу с присущим только ей горячим призывом и, как всегда, точными мыслями... » Дальше слова пошли такие же гладкие и правильные.

ОРАТОР

Жил в селе Григорий Степанович, человек заметный. Дал ему бог способность ладно и гладко выступать перед народом, хотя работа у него была вроде совсем не обязывающая – он точил топоры, пилы, косы. Но если есть талант оратора, не пропадать же ему. Собрания Григорий Степанович, конечно же, не пропускал. И не просто так на них сидел, а всякий раз поднимался перед народом и долго, со вкусом речи толкал. И так складно у него получалось, что односельчане, навострив уши, слушали, головами кивали согласно его умным рассуждениям.

Особенно доставалось от него почему-то работникам сельпо. За что-то зол был на них. Не нравилась их работа. На собраниях пайщиков он по целому часу трибуну занимал. Сперва, как водится, критиковал за то, что не может сельпо должным образом обеспечить народ всем необходимым. Потом, загибая пальцы, начинал перечислять, что надо делать, чтобы все были сыты и

в магазинах всякого добра хватало. Люди с аппетитом хлопали ему, хвалили за ум и удивлялись, почему сам председатель сельпо не додумался до таких простых вещей – обязательно Григорию Степановичу надо ему носом ткнуть, выход указать. Раньше в сельпо были только пред, бух и одна продавщица. Магазины ломились от товара. Сейчас в двухэтажном доме не помещаются, стол на столе, а толку никакого.

Может, и дальше так продолжалось бы, но кому-то в голову пришла здравая мысль, что надо Григория Степановича председателем избрать. Смотрите, мол, как хорошо он это дело знает. Все недостатки укажет и правильный выход покажет. И выбрали ведь.

Месяц председательствовал Григорий Степанович. До весны. После ледохода поднимались вверх по реке баржи. Вниз же шли порожние, легкие. Только одна баржа полная по течению спускалась. С грузом. Остановилась возле села, где председательствовал Григорий Степанович. А вскоре зашла в сельпо возбужденная чем-то женщина и спросила председателя. Сидящие за столами указали на Григория Степановича.

– Господин председатель, мы привезли вам полную баржу свежего куриного мяса, – начала женщина. – Сельчанам понравится, ведь диетическое, питательное. Оставить вам немного?

– Как немного! – вспыхнул Григорий Степанович. – Этим мы сыты не будем. Выгружайте все.

– Все так все, – не стала возражать женщина и вытащила из сумки на подпись накладные.

В большой сельповский склад сложили штабелями эти продолговатые ящики. Много отвезли в магазин. Но капризные сельчане почему-то купили две-три тушки – и все! У нас, говорят, соленой свинины на лето полно запасено.

Лежащие на складе тушки сначала обмылились, потом страшный запах от них пошел. Все пришлось закопать за селом. Оказывается, в сельпо тех сел, которые выше по реке, взяли кур совсем понемногу. Не купят, мол, больше, испортится только. Поэтому и назад везли продукт.

Григория Степановича, конечно, с председателей сняли с треском. За испорченное мясо деньги потребовали. Может, до сих пор еще выплачивает. Хорошо еще в тюрьму за порчу государственного имущества не посадили.

А на собрания он ходить перестал.

ЗАРАБОТАЛ

Весной, в половодье, в село приплывали баржи, полные мешками муки. Мужское население в эту пору на полях, но те, кто был свободен или накопил отгулы, приходили на берег. Туда, где баржи останавливались. Надежду держали, что за разгрузку мешков заплатят большие деньги. Мешки тяжелые, не каждый сможет долго таскать их на спине, поднимаясь по крутизне к складу. Поэтому платили всем по отдельности, за каждый вынесенный мешок.

Ну так вот: приходят на берег мужики. Дети тут же крутятся – интересно им, у какого мужика колени сгибаются под тяжестью, а кто легко груз наверх выносит. Но мужики не торопятся, сидят, цену себе набивают. Здесь же руководство сельпо свою цену называет. Мужики возмущаются – мало, мол. Громче всех кричит Михаил Андреевич, убеждает, что прошлой весной платили за мешок больше. И в этом году также надо. Сельповские беспокоятся, что за простой баржи им придется штраф платить. Но все же не сдаются.

Михаил Андреевич на них буром прет, остальные, человек тридцать, в сторонке. Кто сидит, кто стоит. Всем хочется, чтобы на мешок цену подняли, но молчат. Под нос только бормочут что-то и Михаила подзадоривают.

Наконец председатель сельпо сердито соглашается, что за мешок будут платить так же, как и в прошлую весну. Но только, чтобы Михаила Андреевича среди грузчиков не было. Мужики, понятно, сначала возмущаются. Заступник все же. Но председателя разве переубедишь? Я, говорит, свое условие поставил. Хотите получить, как в прошлом году, выгружайте, но Михаила чтоб и духу среди вас не было.

И что же? Отправляют мужики Михаила домой, будто не он всех упорнее требовал, чтобы цену подняли. Выматерившись и опустив голову, Михаил направляется в сторону своего дома. Остальные берутся за выгрузку. Если бы вы слышали, как их, чертей, ругала Мишина жена! Как раз его семья строила новый дом – нужно было пиломатериалы выкупать. Надеялись, заработает Михаил на барже. А тут...

Автор: Алексей Попов

Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите, пожалуйста, необходимый фрагмент и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам. Заранее благодарны!

Оцените, пожалуйста, этот материал по 5-балльной шкале:

Выберите один вариант

Всего проголосовало 0 человек

14.11.2017 - 16.12.2017

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

Реклама

Вверх